реклама

ПОЛИТ-НН.РУ
Google
 
26 Мая 2017г., Пятница
Захар Прилепин

Чтобы прокричать от боли

В Нижнем Новгороде 14 и 15 мая 2013 года был показан спектакль «Допрос» скопинского театра «Предел» по одноименной повести Захара Прилепина. После спектакля писатель Захар Прилепин, режиссер Владимир Дель, актеры Михаил Сиворин и Роман Данилин обсудили «Допрос» со зрителями. Предлагаем вниманию читателей фрагменты этой беседы.

Вопрос из зала: Нас спрашивают со сцены: «Вы слышали?» Мы слышали. Вы считаете - что мы должны сделать? Чего вы хотели?

Владимир Дель: Мы хотели после этого спектакля вот этого вопроса. Мы хотели вопроса, который взрывает зрительный зал. Это наша задумка. Мы ждали этого вопроса. Его часто задают.

Захар Прилепин: Его не часто, но периодически задают, а ответ на него я так и не придумал.

У нас вчера идея родилась, что мы будет сажать в зал своего зрителя, который будет задавать вопросы, на которые у нас есть удачные ответы. (Смех в зале) На этот вопрос я так и не придумал потрясающего ответа.

Я занимаюсь все-таки не театральным искусством, а литературой. Литература никаких ответов, как правило, не дает. Вопросов много. У нас два классических романа заканчиваются вопросительным знаком. Вопросов огромное количество, а вот там, где начинаются ответы, всегда есть ощущение, что этот догматизм картину портит. В конечном итоге, какие претензии к Льву Николаевичу Толстому за финал «Воскресения»? Я не очень понимаю, что вызывает серьезное неприятие, тем не менее, оно имеет место быть. Перерождение человека и ответ, что истина там – истина в Боге – вызывает такое неприятие… Люди хотят, чтобы все было закончено на полуслове. И это правильно, потому что литература – это не учебник психологии, это не пособие по жизни, это не идеальная возможность выстроить свою жизнь так, чтобы твои гражданские, сексуальные и гендерные чувства были абсолютно удовлетворены. Это невозможно.

Литература затем и существует, что она является энциклопедией человеческих заблуждений, проклятых вопросов. Поэтому я не знаю ответа. Я писал этот текст, не зная ответа, и когда я его написал, я тоже не знаю на него ответа. И примеряя на себя все эти роли – от пытающих до пытаемых – модель поведения для себя выработать не могу. Да и никто не может знать наверняка, как он поведет себя в ситуации, когда ты идешь по краю, и вдруг заступаешь – и там ад. И как ты поведешь себя в этом аду? Ты будешь гореть, кричать от боли или мужественно все это переносить? Мне неизвестно.

Здесь в зале есть те, кто, наверняка, знает ответы гражданского толка – что в этой ситуации делать, а я решал философские задачи – как человеку, попавшему в это крошево, остаться человеком. И ответа здесь нет. А если бы здесь был ответ – если бы он убил опера, или опер переродился, пришел к Богу и стал хорошим человеком, я думаю, что у вас было бы еще больше вопросов. «Что это за гонево?» - вы бы спросили.

Тексты и спектакли делаются затем, чтобы прокричать от боли. Здесь со своей болью обитаю я – будьте, пожалуйста, в курсе, что это имеет место быть. Потому что новейшая российская философия тотального позитивизма многих из нас делает просто зомби. «Жизнь прекрасна и удивительна, не парься ни по какому поводу» - и мне кажется, что задача литературы портить настроение периодически.

Вопрос из зала: А вам в жизни приходилось взять и схавать, что называется? То есть, проглотить. Не отомстить обидчику и все такое… Приходилось?

Захар Прилепин: Что касается меня, то тут чуть сложнее ситуация, потому что я шесть лет проработал в ОМОНе, был командиром отделения, потом замкомвзвода, и я эти ситуации знаю с самых разных сторон. Потому что последующую часть жизни я провел, так или иначе, находясь в рядах оппозиции, и по этому поводу имел свои неприятности. То есть, как бы сменил роль. С одной стороны, я это все знал, а с другой – сам как бы заставлял людей в свое время что-то хавать. До такого кошмара, конечно, не доходило ни разу, но я знаю за собой какие-то вещи, которые нельзя было либо совершать, либо «схавывать».

Владимир Дель: Разве все мы не хаваем каждый день, когда идем за какой-нибудь справкой, когда обращаемся к чиновнику, который нас дрессирует, как хочет? Разве мы не хаваем, когда возвращаемся с выборов? Разве не хаваем мы каждый день? Мы молчим. Страна разворовывается, труба у нас течет - чтобы обслуживать трубу, надо 14 миллионов, остальное население – лишнее. Народ надо менять на другой народ, чтобы молчал побольше. И так далее.

Это вопрос, который все время раздается – мы молчим или не молчим? кто мы есть – каждый из нас? и почему мы до сих пор хаваем, хаваем, хаваем?..

Конечно, хаваем.  

Захар Прилепин: Я хотел бы маленькую ремарку. Может быть, даже спросить у вас совета. Потому что уже был на эту тему спор. Текст изначально писался, безусловно, не как социально-политический, а о том, что человек, попавший в эту ситуацию, потом пытается вернуться к изначальным связям, в семью, а там тоже ничего нет. Он в одну адскую пустоту погрузился, вырывается из нее, и попадает в другие пустоты, в пространство, где нет эха.

Мне важно все-таки понять – спектакль получился о пытках или все-таки о семье? Потому что это принципиально.

Реплика из зала: Спектакль получился о страхе и о том, как он себя проявляет в разных ситуациях. Он проявляет себя на допросе, он проявляет себя после допроса, он проявляет себя в семье. То есть, страх как он есть и как люди идут у него на поводу.

Станислав Дмитриевский, правозащитник: Каляпин (председатель Комитета против пыток – прим. ред.) очень любит слово «виктимизация» - по-моему, спектакль об этом. Человек, осознающий себя жертвой, и не могущий выйти из клетки.

Владимир Дель: Жертва, да, но эта жертва терроризирует свою семью – не называет папу папой, маму – мамой, котенка избивает, в метро устраивает эту жуткую какую-то дикую вспышку… Это спектакль еще и об агрессии, которая существует в каждом из нас. Мы очень агрессивный народ, и мы привыкаем к этому – к постоянной какой-то войне друг с другом. Вот это очень важно. В начале это два парня, которые как бы дружат, а спектакль заканчивается тем, что окончательно разрываются связи – «этого висельника в дом не надо». За этим стоит пустота и ад, как сказал Захар Прилепин.

Захар Прилепин: Но я-то писал о другом… (Смех зрителей)

Вопрос из зала: Это все-таки личное высказывание? Как вы сказали: «Здесь я и моя боль». Или это что-то направленное на общество? Это высказывание или попытка воздействовать? Похоже, что попытка воздействовать, попытка пробудить всех этих людей, показать, что наше общество больно, и так далее.

Захар Прилепин: Я никаких общественных социальных задач не решаю в своих произведениях.

Я думаю, что не стоит недооценивать общество. Я думаю, что все все-таки в курсе, что у нас происходит. А не то, что я думаю, что никто не знает, а я вот сейчас напишу повесть, и все скажут: «А!.. Какой ужас творится!» Все знают, что творится в милиции. Что – есть кто-то, кто не слышал про это? Поэтому нет, конечно, никого не пытаюсь разбудить. Я решаю исключительно художественные задачи.

Реплика из зала: Думаю, что вы немножко лукавите.

Захар Прилепин: Ну думайте. Давайте я скажу: (патетически) «Я пришел вас разбудить!» (Зрители смеются)

Вопрос из зала: Вопрос к режиссеру. Почему был сделан выбор именно таких сцен? В книжке есть некоторые вещи, которые в спектакль не вошли – очень важные, но они упущены, хотя времени они бы много не заняли.

Владимир Дель: Этот спектакль мы ставим вместе со зрителями. Каждый раз, когда мне говорят, что нет какой-то важной сцены, мы ее немедленно включаем. Если вы назовете, какой важной сцены нет, то вы ее увидите в следующем спектакле.

Захар Прилепин: Сначала спектакль был 20 минут, а теперь – больше часа… (Смех в зале)

Владимир Дель: Кажется, что Захар пошутил, но это не так. Например, раньше мы не показывали сцену у щита в метро. Но знаменитый и очень убедительный писатель… (Захару Прилепину) как его фамилия? Лисин? (Зал смеется) сказал о том, что просто не хватает этой сцены, где есть текст о личной свободе гражданина – вот я хочу идти туда, и меня не пускают. И мы немедленно эту сцену срепетировали, уже на следующем спектакле она была.

Что вам не хватает?

Реплика из зала: Мне наоборот, кажется, что сцена в метро лишняя… (Смех зрителей)

Владимир Дель: Мы ее уберем.

Реплика из зала: Мы разбираем два произведения – есть литературное произведение и есть его постановка. В данный момент мы смотрели спектакль, и там мысли уже режиссера. Мне очень понравился стиль спектакля – очень стильная режиссура. Интересно вот что: в обыкновенном спектакле было бы наоборот – сначала семья, что они разобщены, а уж потом – что случилось. А здесь как бы шиворот-навыворот – сначала кульминация, а потом экспозиция. Когда до меня стало доходить, что спектакль перевернут по смыслу – неважно, что написано - в литературном произведение по-другому все, даже если порядок такой же. Здесь было важно показать, что эта страшная случайность, оказывается, неслучайна.

Владимир Дель: Спасибо.

Реплика из зала: А вот по поводу мамы. Когда письмо писала – это была одна мама, а когда сказала: «Висельника не надо», - это другая мама.

Михаил Сиворин: Понимаете, у меня мама – она так напишет. Но если у меня друг из тюрьмы выйдет, она скажет: «Миш, не ходи к нему».

Владимир Дель: Это знаете почему? Потому что мы там три мамы видим. Одну показывает Рома, когда он там в передничке, и он с хорошим театром, с хорошим нервом переживания, не кривляясь, говорит: «Сынок, расскажи, мой хороший». Это не вызвало ни улыбки в зрительном зале, это была хорошо сыграна мужчиной роль мамы. А второй момент довольно убедительный – когда Миша читает письмо. Оно тоже человеческое. Поэтому, когда мама говорит: «Не надо нам висельника», - это должно быть произнесено тоже с нормальной интонацией. Вот как он говорит (показывает на Романа Данилина): «Расскажи, мой хороший», - вот так же он (показывает на Михаила Сиворина) должен сказать: «Хороший мой, не надо висельника».

Реплика из зала: Хочется промолчать и не спорить, но ведь в конце было сказано не так.

Владимир Дель: Нет, ну мы исправим! Нужна другая интонация – вы правы! (Смех в зале, а потом аплодисменты)

Вопрос из зала: Но ведь Захар Прилепин не только писатель, но и политический деятель, а политический деятель не может уклоняться от ответов, он должен давать их.

Захар Прилепин: Я отвечу. Дело все в том, что нужно очень четко эти вещи разделять. То, когда я занимаюсь политикой, и то, когда я пишу книги – это разные занятия. И как писатель я, безусловно, должен быть гораздо умнее политика - шире, разнообразней, всеотзывчивей. Я отвечаю и той девушке, которая упрекнула меня в лукавстве. Для меня это очень разные понятия. Даже в роман «Санькя», который посвящен молодым революционерам, заключено великое множество всяких моментов, которые дают возможность усомниться в их правоте. Сам как человек я убежден в их правоте тотально, но как писатель я не могу себе этого позволить. Поэтому либералы, ультра-либералы, представители власти, «Единой России» читали и говорили: «Да! Вот подонки – вот правильно описал! Все рушат, все ломают!» Я понимаю в данном случае, что я не выполнил свою политическую задачу, но литературную – выполнил. Потому что роман предполагает не бесконечное, но широкое количество интерпретаций. Для этого романы и пишутся.

Здесь, в случае «Восьмерки», я, пожалуй, даже не вкладывал в модель поведения опера какой-то заложенной в нем правоты. Но Роман Данилин настолько сыграл Жеглова - сделал убедительным этот монолог – что он никогда не надевает ни на кого наручников, что он свободно ходит по городу – что в прессе уже стало появляться: «А у всех своя правда в спектакле. Вот опер – убедительно говорит, он нормальный мужик, он служил, может быть, воевал»… А я об этом не думал. Для меня было совершенно очевидно, что он полный подонок. Но появилась такая интерпретация – я думаю: «Значит, она имеет право быть».

Я еще раз говорю: если мы говорим о тексте и о спектакле – у меня нет ответа, а если не об этом – то у меня есть ответ – надо менять эту гребаную власть ко всем чертям. Вот мой ответ. (Аплодисменты)

Владимир Дель: Великая правда и огромное достоинство Захара в том, что он совсем не мешал нам работать, не встревал, не командовал, не давал никаких указаний и предписаний, и никаких характеристик действующим лицам. Он как бы сказал – повесть есть повесть, ваш спектакль должен быть каким-то высказыванием, вы имеете право на авторство. Поэтому я благодарен Захару в этом плане.

Захар Прилепин: Я размышлял и только что придумал, если не ответ, то главный посыл, который у меня был. Одна из идеологий нашего общественного поведения в России сводится к фразе, которую я ненавижу всей своей душой – «начни с себя». Особенно любят ее представители власти. «Вот начни с себя, не лезь в политику, но если вы перестанете писать в подъезде, вкрутите свою лампочку, то все у вас будет хорошо». Этот спектакль показывает – вот два парня – как им надо начать с себя, когда им вот так херачат бутылкой по лицу? Вот человек попадает в ситуацию в жизни, которая берет тебя, перемалывает и выплевывает – и тут начинай, не начинай… Ты вынужден – желательно до того, как ты попал в эту ситуацию, становиться человеком социальным. Ты должен понимать, что далеко не только в твоем душевном росте заключаются ответы на все вопросы.

Когда нам говорят: «Начни с себя», - нас во многом обманывают. Потому что жизнь социальная и политическая и жизнь отдельная личностная и духовная – это совершенно разные занятия, их не надо путать. Вот такой ответ. (Аплодисменты)

Вопрос из зала: Захар, а своим детям вам приходится давать ответы на вопросы о жизни? Ведь, наверное, какие-то вопросы к вам как к папе возникают.

Владимир Дель: Очень часто кто-то в зрительном зале встает и язвительно говорит: «Захар, а своим детям ты показал бы такой спектакль?»

Реплика из зала: Нет, я совершенно не язвительно…

Владимир Дель: Нет-нет, я сейчас договорю, и вы меня поймете. Я хочу сказать небольшой комплимент. Потому что вчера здесь, на спектакле сидела жена Захара Маша с детьми. И я в этом увидел какое-то доверие детей к отцу, отца к семье.

Захар Прилепин: Совершенно верно, да. Я отвечу.

У меня умер отец, когда мне было 16 лет, и травма эта была определяющей в моей жизни. И я долгое время думал – в 18 лет, в 23, в 25 – что со мной отец ни разу в жизни специально не разговаривал. Литературных каких-то сцен, знакомых нам по классике, когда отец говорит: «Вот так, сынок, надо жить», - ни разу не было. А потом, земной свой путь, что называется, пройдя до середины, я вдруг понял, что ни разу в жизни мне не пришлось усомниться в том, что он мужчина. Это раз. Второе – у меня ни разу в жизни не возникло подозрение, что поведение отца – лицемерно. Он никогда не вел себя со мной так, будто я тупой, бессмысленный, не имеющий ни ушей, ни глаз ребенок. Он всегда вел себя так, видимо, как и положено было себя вести.

Я уже позже, когда у меня стали появляться дети – сейчас у меня уже четверо, старшему уже 15 лет – для себя эти вещи так сформулировал. Так или иначе, все, что происходит у нас в стране, можно перенести на ситуацию в семье. Потому что национальная идеология России – это узаконенное лицемерие, когда риторика и практика – вещи совершенно несопоставимые. Мы прекрасно знаем, что 90 процентов того, что у нас в стране говорится, не имеет никакого отношения к действительности. Иногда кажется, что мои дети ничего не понимают – они настолько маленькие, что они еще многого не видят и не слышат. А они все видят и слышат. Надо себя щипать и ловить себя на том, что они все прекрасно про все знают. И не надо перед ними разыгрывать какой-то спектакль. Поведение в семье должно быть абсолютно адекватным и тотально ответственным – всегда. Без малейших послаблений. Планка внутрисемейных отношений должна быть поставлена максимально высоко – между мужчиной и женщиной, между отцом и ребенком.

Я тоже унаследовал, может быть, не самую правильную черту своего отца – я тоже не разговариваю со своими детьми вот так вот: «Сынок, садись, сейчас я тебе расскажу, как надо себя вести». Никогда в жизни я этого не делал. Но он меня видит, наблюдает и, я надеюсь, какие-то выводы из этого делает правильные.

Самая важная вещь, которую я хочу сказать – мне кажется, что большинство проблем человеческих происходит из-за того, что дети недополучают жизненно важное количество любви, тактильных ощущений, обожания родительского, потому что они живут в нашем мире, где мы все погрязли – тут уж я обобщаю – в своих делах. Дети, недополучившие тепла, они все время будут пытаться каким-то образом это дополучить в жизни последующей, и не дополучат. Из-за этого у нас в государстве две трети брошенных детей, разводов, семейных трагедий…

У нас женой всегда было желание дарить максимально много счастья, любви и обожания детям, чтобы им хватило на всю оставшуюся жизнь.

Вот эта социализация пресловутая, о которой мы очень много говорим, - вещь далеко не столь важная, как общение с детьми. Чем больше времени мы проводим с детьми вместе – вдвоем, вчетвером – у кого какая семья, тем лучше будет для них. Это гораздо более важно, чем слова: «Сынок, будь мужиком!» Я вообще не люблю такие разговоры.

Вопрос из зала: А среди ваших сослуживцев, которых вы описывали в «Патологиях», встречались такие опера?

Захар Прилепин: Я работал не опером, а ОМОНовцем. Если вопрос в том, встречались ли там садисты, то жестокие парни – да, встречались. Эта вещь не знаю – может быть, она преодолимая, но мне кажется, что она неизбежная. Мы все наслышаны про милицию, полицию, ОМОН и оперов, но я, когда на работе своей сталкиваюсь с вахтерами, я думаю, что была бы у них дубинка или автомат – они бы меня уничтожили. Или чиновники… Любой человек. Или – простите меня, женщины, ради Бога - когда говорят, что, если бы женщины всем управляли, то было бы все прекрасно, то я таких женщин встречал, что они страшнее любого ОМОНовца… Гендерные законы здесь совершенно не работают.

Да, были случаи, происходило. Несколько раз я был свидетелем подобных ситуаций. Несколько раз – к несчастью для себя, не всегда – я их предотвращал. Зверства неизбежно будут происходить. С другой стороны, я этих людей видел в разных ситуациях, я видел, что они способны на совершенно героические поступки, на полное безбашенное равнодушие к своей собственной жизни. И уверенности в том, что люди, которые работают в этих органах – они все полные дебилы и садисты, у меня, конечно, нет. Я знаю, что любой человек, оказавшийся в определенной ситуации, начинает вести себя определенным образом. Или он снимает эту модель бездумно, но чаще всего так жизнь человека к этому разворачивает. И сохранить человеческое, пройдя через это, - огромная задача, мало кто с ней справляется. Мы ведь не знаем, как вел себя Михаил Юрьевич Лермонтов, когда зачистки проводил в Чечне, как Толстой стрелял из пушки. Я читал про Лермонтова – мне лермонтоведы не подтверждают, но я читал, что он был зверским просто бойцом – он залезал в гущу и не то, что стрелял, а резал кинжалом до самозабвения. Поэтому – черт знает что может с людьми происходить.

Вопрос из зала: А почему герои не пошли в прокуратуру?

Захар Прилепин: Может быть, Игорь Каляпин скажет, почему? Комитет против пыток.

Игорь Каляпин: Ну, давайте я скажу не как Комитет против пыток, а как человек, который 20 лет назад был на месте героя Новикова. Я тогда пошел в прокуратуру, но это было очень тяжело. На вопрос можно ответить очень просто, и герой устами Романа отвечает как раз: «Я просто хочу жить дальше». Человек оттуда уходит искалеченным однозначно навсегда. Я это знаю по себе, я это знаю по сотням, по тысячам людей, которые прошли через нашу организацию. Далеко не всем мы смогли помочь – ни юридически, ни психологически. Это люди, которые навсегда остались с какими-то сломанными костями у себя в психике. Им можно помочь, их можно лечить, их нельзя от этого вылечить. Герой пытается как-то получить эту помощь, и ему очень страшно в это возвращаться – написать заявление в прокуратуру, пойти опять в какой-то кабинет, где сидит какой-то человек в погонах и начать это все рассказывать. Очень страшно, и забыть не получается, и возвращаться к этой теме ужасно больно. Это очень важный вопрос. Может быть, это самый важный вопрос этого спектакля.   

Человека превратили в жертву. После этой запредельщины он перестал быть нормальным человеком. Он ко всем ситуациям относится как жертва, он чувствует себя побитым постоянно. И очень важный момент, когда человек приходит в прокуратуру или приходит к нам – трава начинает прорастать, в этот момент он преодолевает в себе жертву. До конца, может быть, не преодолеет никогда.  

На мой взгляд, в этом спектакле есть все и похоже все, кроме одного – передать запредельность происходящего. Ни сырая печенка, которая клочками разлетается, ни музыка, ни свет не передают это… Я не знаю, может быть, мата было мало, может быть, крови было мало… Потому что должно хоть на несколько секунд стать страшно. Страшно там всем – поверьте.

Реплика из зала: Нам стало.

Игорь Каляпин: И категорически не согласен, что страшно тем, кто не служил в армии, кто боится физической боли. Там ломают всех.

Владимир Дель: Вот сейчас слово сказано – спокойно, размерено и – невыносимо страшно. И в спектакле, может быть, не крик животный должен оставаться, а вот это ощущение знания вот этого черного ада.

Мы на самом деле думали, как это передать. Вы видите – после пыток он сидит зайчиком, он трясется. То есть, через какую-то форму, через что-то зримое мы пытались показать, что это уже другой человек.

Для меня главными в постановке этого спектакля были знаете какие слова? «Что ни делай, а жертве насилия никогда не забыть о беде».

Захар Прилепин: Я еще хочу такую ремарку сделать о бессмысленности всего произошедшего. У меня деды воевали на той страшной Отечественной войне, один дед три года сидел в лагерях смерти, другой дед был пулеметчиком. Они пережили такое количество кошмара, которое несопоставимо с разовым избиением. Я знал их долгое время, они оба долго прожили, и они были спокойные, душевные люди, в чьем душевном равновесии у меня никогда не было возможности усомниться. Мне кажется, объяснение этому есть: они знали, за что они платят вот этим своим кошмаром, ужасом и адом. Это была великая цель, мы все это понимаем. А тут бессмысленность происходящего – она раздавливает окончательно.

Владимир Дель: Я еще хочу сказать, что сегодня для меня был какой-то необыкновенный вечер. Я почувствовал, что Нижний Новгород – это гражданский город. Мне хотелось бы, чтобы на наших спектаклях всегда было так много думающих, граждански ответственных, замечательных людей, как вы. Спасибо. (Аплодисменты)

17.05.2013




Контекст

Аналитика

Проект «Формирование комфортной городской среды»: профанация или реальность?

Представляем вниманию читателей стенограмму заседания Нижегородского эксперт-клуба, прошедшего 16 мая 2017 года

Неухоженный Нижний: инициативы горожан как один из способов привести город в порядок

Представляем вниманию читателей стенограмму заседания Нижегородского эксперт-клуба, прошедшего 26 апреля 2017 года

Тенденции

«Справедливая Россия» близка к развалу?

Провальные выборы эсеров в Госдуму (6,39%) привели к тому, что региональные ячейки разбегаются в «сторону» «Единой России». Сейчас «самораспустилось» югорское отделение партии.

«Партийный состав следующей Думы почти не изменится»

Константин Костин о предстоящих выборах в Госдуму

Дискуссия

Бесплатные игровые автоматы обеспечили онлайн-казино приток посетителей

В любом случае, чтобы оценить автомат, в него нужно сыграть.

Что выбрать: бесплатные слоты или игра на деньги?

Чаще всего, выбирая игровые автоматы, геймеры предварительно знакомятся с их бесплатными вариантами.

Реклама

Доставить контактные линзы в Glavlinza.

Документы

Послание президента РФ Владимира Путина Федеральному Собранию

Глава государства 4 декабря 2013 года выступил перед гражданами и членами Совфеда

Стенограмма прямой линии с президентом России В.Путиным

Ответы главы государства на вопросы граждан

Лукоморье

О патриотических временах

Как известно, жизнь трудна, но, к счастью, коротка. И потому живет надежда, что, мол, срок невелик – как-нибудь перекантуемся

О временах и нравах

Как известно, принакрыло медным тазом благодатные наши земли, пепельной пеленой затянуло синие бездонные небеса, наполнился смрадом и гарью северный священный ветер

 
Редакция:
При любом использовании материалов веб-сайта ссылка на Полит-НН.ру обязательна. Все права защищены и охраняются законом. © Полит-НН.ру, 2005г.